Максим Сеник – один из участников пресс-конференции недавно освобожденных политзаключенных, чье имя ранее было мало кому известно.
Сейчас уже многие знают, что Максим сам просил размещать его в штрафном изоляторе или ПКТ, чтобы избежать конфликтов с сокамерниками из-за храпа. Почти полтора года он провел без поддержки, в изоляции и холоде. «Белсат» делится историей Максима.
«Мы спускались в бомбоубежища: были прилеты»
– Вы на свободе около недели. Как она прошла, что радостного случилось?
–- Радостного? Первое – я вышел, второе – успел пообщаться с сестрой. Увидел людей, можно поговорить без ограничений, о чем хочется.
Но неделя была тяжелая: столько переездов, все случилось неожиданно, надо как-то отойти от сумбура, что с нами произошел. Сейчас немножко начинаю адаптироваться. Но, знаете, когда выпустили [Сергея] Тихановского, мы – я вот тут со многими говорил – воспряли духом: значит, и нас должны начать отпускать. В принципе, что и произошло. Большое спасибо всем, кто участвовал в нашем освобождении.
– Вам было страшно, когда осознали, что находитесь в стране, где идет война?
– Когда ехали по Чернигову, видели разрушенные здания. Очень больно в мирное время смотреть на все это… (плачет) Это дико. Нельзя было допускать до такого. Елки-палки, у меня отец из Львова, я что, должен идти воевать против Украины?! Такого не должно быть!
Но я мало осознавал, что идут бомбежки, честно говоря. Хотя все было слышно, мы спускались в бомбоубежища ночами, потому что в Чернигове были прилеты.
Знаете, я больше думал о том, что теперь на свободе. Как бы там ни было – бомбят или нет, но все-таки лучше быть на свободе. Переживаем только, что «машина» не останавливается, перемалывает всех и все.
Сколько отпустили, столько посадили. Надеемся на то, что рано или поздно эта машина начнет перемалывать себя же, потому что очень много людей страдает.
А там издеваются всячески. Ломают сильно и морально, и физически, раскручивают, чтобы посадить повторно. Принуждают убирать туалет, чтобы перевести в низкий статус. Вешают камеры на форму, чтобы записывать: вот, ты отказался – не выполнил требование и поедешь по 411-й (статья УК РБ, злостное неповиновение требованиям администрации. – Ред.). Так «прокачивают» людей дальше, особенно политиков. «Наркоманам» (осужденным по наркотическим статьям. – Ред.) тоже достается, конечно, но меньше.
– У вас есть родственники в Украине?
– Нет. Отец умер в Гродно, когда мне было 12 лет. Он жил отдельно, но мы общались. Мать умерла, когда мне было 1,5 года, – меня бабушка воспитывала, а потом тетя.
Экс-политзаключенный Максим Сеник, освобожденный и высланный в Украину 13 декабря 2025 года, Вильнюс, Литва. Фото: Белсат
«Я собирался уезжать, и документы были. На работе, видно, сказали кагэбистам»
– Вас задержали в ноябре 2022-го, когда на «Гродно Азоте» за политику был задержан не один человек. Ждали, что это случится и с вами?
– Они говорили: «рано или поздно мы вас всех вычислим». Я подсознательно был уверен, что когда-нибудь засвечусь. Но и смотреть на беспредел на «азоте» не мог. Просто трясло от ужаса: приказы-указы, запугивания, «не в профсоюзе – будем платить голый оклад, ничего не добьетесь»... Эти документы я фотографировал и сбрасывал в Польшу Юре Равовому (создатель стачкома «Гродно Азот», лидер инициативы объединения рабочих Беларуси «Рабочы рух»).
21 год работал на заводе без замечаний, залетов. Занимался обслуживанием электрооборудования. Подошел к начальнику цеха и сказал, что ухожу. Тот уговаривал остаться – я сказал, что не буду работать в таких условиях и, если не отпустят по-хорошему, просто не выйду на работу. Уволили меня уже почти через год, в августе 2023-го, когда прошел суд по апелляции на приговор.
Вообще за «сливы» тогда никого не сажали. Я думал, меня просто уволят, чуть что. Даже в деле у меня за каждый слитый документ было написано: не содержит секретной информации. Но никто на это не обратил внимания, попался – и сиди.
– Как к вам пришли?
Перед увольнением меня отправили в отпуск. На работе уже знали, что я уеду в Польшу, и, видно, сказали кагэбистам. Те вычислили, кто из нашего цеха фотографировал бумаги в Центральном пункте управления. Я действительно собирался уезжать, уже и документы подготовил. Но еще работал с электрикой в доме, где жил, надо было сдать его председателю. Это тормозило.
И вот я все закончил, выносил мусор, вижу – во дворе какая-то старенькая «Джили седан» стоит. На переднем сидении два человека и сзади кто-то мелькает. Думаю: ну, мало ли кто кого ждет.
Когда назад шел, открылись двери и мне наперерез выскочили «бравые солдатики». Потом мы на их «седане» поехали в КГБ – и начались допросы.
Они дали мой телефон какому-то взломщику и нашли фото приказов, которые я Юре передавал. И военной техники, которую снимал в начале войны и скидывал в группы. Я удалял все, и из корзины – как они все вернули?!
Сутки я провел в КГБ, потом меня передали в СК – там завели дело, понаписывали всякого, чего не было. Но хоть уже не били.
– А в КГБ били?
– Да, я не хотел говорить правду.
Они поняли, что несу бред, ну, и начали электрошокером бить. В сторону почек, под горло, в локтевые суставы...
«Полночи еще спал на шконке, а потом не выдерживал и залезал, как таракан, под трубы»
– Вам дали 4 года усиленного режима. Кто вас поддерживал?
– Никто. В СИЗО еще могли помогать родные, волонтеры, а после приговора меня перевели в крытую тюрьму №1. Там я полностью был изолирован: моя двоюродная сестра, тетя не считаются близкими родственниками, и мне сразу сказали, что не будет ни посылок, ни переводов, ни писем. В камере я сидел с двумя политическими, хорошие хлопцы, помогали мне много. Сам я никогда ничего не просил. Ну, нету – ничего, буду сидеть, как говорится, с голой задницей.
На зоне было то же самое. Люди делились – и политические, и те, кто по наркостатьям. Это очень обидно, что всего лишен и что даже те, кто помогает, рискуют своей свободой и могут заехать в ШИЗО. Но ребята старались даже мне на ПКТ потом передавать то банку сгущенки, то чай, сусли. У меня слезы наворачивались!
– Вы рассказывали, что провели 4 месяца в ШИЗО и сами просили продлевать «сутки». Почему?
– Первый раз я туда попал, когда поругался с кишарщиком (заключенный, который работает в помещении, где хранятся наши вещи). Ну, в принципе, я и собирался это пройти, чтобы потом рассказать людям, что там творится.
С детства у меня большие проблемы с носом, я сильно храплю. Еще на крытой наши «политики» называли меня катерпиллером – это такая большая машина, которая роет котлованы, как бульдозер. Ну, и я так тарахчу ночью. (смеется) Люди из-за меня не спят. Начинают нервничать, психовать, – и их я понимаю, не особо обижался.
Их достало: «Теперь не спать будешь ты, а не мы».
У меня забирали одеяло, прятали, чтобы я чуть ли не всю ночь искал. Я просился куда-нибудь перевестись. Отправили в одну секцию – там меня за храп били. И по почкам, и по ногам, и в пах… Били «наркоманы», в основном молодежь. В другом уже поливали холодной водой. Поэтому и просил продлевать мне ШИЗО: там я никому не мешал.
Камера там была убитая, маленькая, как «стакан». Зимой ужасно холодно, отопление работало через раз, летом – влажно, душно, нечем дышать. Туалет – дырка в полу – это нечто: штукатурка вокруг сгнила и крошится, все в моче... Ой, это даже не описать! В умывальнике вентиль попробуй открути, вода постоянно течет. Стены кривые-косые, побелка на них желтая (многие же курят). Пол прогнивший, под ним – немерено крыс, мышей. Ночью спать невозможно.
– Сколько вы всего там суток провели?
– В ШИЗО – 4 месяца. Последний раз начальник колонии предупредил: если еще будут 15 суток – поедешь по 411-й. Почему так, не знаю. Начался прессинг: вот, камеру «плохо убрал» – составили акт. Я тогда начал биться головой о шконку, не хотел ехать по 411-й.
После этого мы договорились с начальником колонии: если я буду себя хорошо вести, меня переведут в ПКТ, там условия немного полегче: выдаются матрасы, есть прогулки, ну и дают телогрейку, если холодно. Можно иметь чай, кофе, кипятильник. Я так лил воду в большое ведро и грел кипятильником – становилось немного теплее, но на потолке собирался конденсат.
«Врачам было все равно – ходишь под себя, ну и ходи»
– Учитывая, что сами просили продлить срок, разрешили жить так же, как в отряде?
– Нет, нормы везде были те же, что и для политиков. Никаких поблажек – только что давали продлевать срок, чтобы не было конфликтов в отряде.
– Как вы это выдерживали? Тот же холод.
– Отопления как такового там нет, окна полу-гнилые, везде щели. Зимой я надевал по три комплекта нательного белья, наверх – костюм. Ткань «стеклянная», в холод мерзнешь, летом – жарко и потеешь. На ночь в ПКТ выдают матрас, а в ШИЗО лежишь на голых досках.
Полночи я еще спал на шконке, а потом не выдерживал и залезал, как таракан, под эти трубы и спал с ними в обнимку. По-другому не мог уснуть. Начинались проблемы с суставами: двери стальные – под ними дырка, будто специально, чтобы сквозняк шел по ногами.
Ну, видите, как-то выдержал, хоть пока путаюсь в мыслях, не могу сосредоточиться: в голове сумбур.
– На пресс-конференции вы рассказывали, что из-за холода у вас начались проблемы с мочеиспусканием.
– Да, я то ли не чувствовал позывы, то ли не мог контролировать себя во сне. Никогда раньше такого не было и началось в ПКТ, где-то в прошлом году, когда пошли морозы. Отопление сначала не хотели включать, холодно было, что положи мертвеца – и он не испортится. Одеяла тонкие, у некоторых вообще рваные. Эта проблема у меня до сих пор. Что называется, одним глазом сплю, а другим пытаюсь все контролировать. И сплю на всякий случай в памперсе.
– Как вы справлялись в ПКТ?
– Никак. Под себя ходил. Потом, когда выдавали вещи на ночь, одну простыню стирал, на другой спал. Ну и так чередовал. Другого варианта не было. Врачам было все равно – ходишь под себя, ну и ходи. Но можно было к психологу обратиться, и вот он мне помог выбить хоть какие-то таблетки.
– Вы почти полтора года провели в камере в одиночку – каково столько быть одному?
– Меня и психолог об этом спрашивал. Но я и жил всегда один, мне так нормально. Да, были дни, когда опускались руки, тем более мы были изолированы и от информации. Я отвлекался книгами. Иногда можно было общаться между камерами – некоторые смены на это закрывали глаза.
Среди людей, конечно, лучше. Если все время сидеть одному, можно сойти с ума. Но у меня не было выхода, понимаете?
«Украинский полицейский дал позвонить сестре»
– Расскажите об освобождении.
– За мной в ПКТ пришли в 2 часа ночи. Я вообще ничего не понял и думал, что ведут втихомолку крутить по 411-й. Меня на КПП привели первым, потом – еще 6-8 человек с отрядов. Нам ничего не объясняли. Я решил ставить вопрос ребром и начал биться головой, чтоб хотя бы дали понять, куда мы вообще едем. Они за шкирку завели меня в «стакан»: «Сеник, ты совсем офонарел?!» Сказали только, что везут нас туда, «где будет лучше». Как, говорю, вам верить?
Нас долго катали: видимо, чтобы запомнилось надолго. В автобусе запретили разговаривать. Кто пытался смотреть в окна – били по голове: «Плохо сидеть? Будете лежать в проходе».
– Какие эмоции были, когда поняли, что вас отпустили? Ведь вы оказались на свободе, и в то же время вас по сути выгнали из дома.
– Только когда прибыли к границе (ехали лесами) я понял, что нас выкидывают из страны. До этого всего сам думал, что так с нами и поступят рано или поздно. Ну или отпустят и будут держать под тотальным контролем. В любом случае жизни не дали бы. Поэтому сильно не расстроился, что нас вывезли из Беларуси. Ой...
Мне украинский полицейский дал позвонить сестре. Люди спрашивали, можно ли позвонить родным, – и он сам набирал номер и давал телефон. Большое спасибо Украине, что нас приняли во время войны.
– Какие у вас планы, чем хотите заниматься дальше?
– Хочу устроиться электромонтером (я бы хоть сейчас пошел, легче было бы и от всех мыслей отвлекаться, но говорят, что это нелегально и могут выгнать из страны). Хочу волонтерить – помогать людям, чем смогу. Только хотелось бы переехать в Польшу: там много знакомых, а в Литве почти никого нет. Ну и я из Гродно, вырос на польских каналах и хорошо понимаю язык, смогу на ломаном польском говорить. Нас как-то взбаламутили, что Польша не сильно хочет нас принимать… пришлось переписывать заявку на Литву. Я объяснил ситуацию, вроде пообещали, что получится переехать. Ну, буду надеяться.
– Уже отвыкли от подъема в 5 утра, от правил, что нельзя прилечь днем, куда-то выйти?
– Знаете, пока не могу. Живешь по-зековски, говоришь по-зековски, хоть стараешься мысли фильтровать. Психологически чувствуется какое-то давление, даже не знаю, как описать. Постоянно прокручиваешь в голове, что с тобой происходило. Почти не сплю, или так же, как на зоне: одно око спит – другое смотрит. Вот на днях меня отрубило капитально – первый раз хорошо поспал. Я записался к психологу, уже один раз созванивались – стало немного легче. Надеюсь, смогу адаптироваться.
